Евгений Поплавский: второго шанса может и не быть Персони 

Евгений Поплавский: второго шанса может и не быть

Для большинства украинцев война на Донбассе — ежедневные сухие сводки из штаба, подправленные в интересах государства, зачесанные в ровный пробор стандартных фраз о количестве обстрелов, погибших и раненных. За четыре года чувства притупились. Этот конфликт, безжалостно уносящий жизни, стал частью нашей действительности. Безусловно, темной ее стороной, но уже не такой шокирующей. Не смотря на отчаянные попытки ее не замечать, война на востоке Украины продолжается.

«Студія і» публикует серию бесед с раненными бойцами АТО, которые проходят лечение в Одесском военном госпитале.
Нам всем это нужно, ведь о Первой мировой мы  узнали из текстов ее солдат Хемингуэя и Ремарка много больше, чем из научных статей и учебников. Об этом можно спорить, но у каждого свое понимание важного.

Для наших собеседников война на Донбассе — часть жизни, фрагмент личной истории. В этой войне они не статисты. Они ее плоть и кровь, ее правда.

Наш первый герой — Евгений Поплавский. Высокий, с тонкими чертами, спокойным ироничным взглядом и улыбкой. Соседи по палате в шутку называют его самым красивым среди них. Мол, медсестры только ради него и заходят, мы тоже так хотим. Его ранение было смертельным. То, что он жив — чудо. В госпиталях — уже четвертый год. До полного выздоровления Жене осталась лишь одна пластическая операция.

В АТО был два раза в самый жаркий период: с июля по сентябрь 2014-го и с января 2015-го до ранения. Давать интервью для него — не впервой. Кажется, он уже знает о чем будут спрашивать, и как будет отвечать.

Я родом из Житомирской области. Село Прилуки. Овручский район. Учился я в Житомире, потом работал администратором в игральном зале.

С 2010 года пришла повестка – пошел на срочную службу в Донецк, внутренние войска. После службы в 2012-м подписал контракт в 30 ОМБр. После этого все понеслось по нарастающей. Сначала – полтора года нормальной службы. Потом, когда начался Майдан, нас закрыли и мы находились в тревожном положении. Затем нас отправили на Ровенский полигон на доукомплектацию и после этого всего –  под Крым. После Крыма – непосредственно в зону АТО.

В 2014 году мы выходили за 20 км от Луганска. Я через бинокль уже видел дома. А сейчас до Луганска петлять и петлять. Наше доблестное руководство дало команду отойти обратно, и мы отошли. Если посмотреть карту зоны АТО за 2014 и 2015 год, то она сильно-сильно отличается. Могли бы все уже закончить. Но «там» сидят жирафы — им видней.

О войне: Когда ехал на войну, вначале было страшно. Но потом привыкаешь. Каждый день по чуть-чуть. Как жили? Жили возле машины. Все нормально было.

Сначала участвовал в рейде с 95 бригадой. Наш батальон участвовал: 30-я бригада и 95-я бригада. Брали Петровское, Саур-Могилу. Ее брали, но не взяли. Я с самого начала говорил, что это гиблая идея. Когда еще служил в Донецке, мы туда ездили на 9-е мая. Там съезжались со всех сторон. Даже с России приезжали люди – просто приветствовали друг друга ветераны.

Почему гиблое дело? Она сильно укреплена эта Саур-Могила. Для того, чтобы их всех оттуда выкурить, этих сепаров, нужно как минимум – сутки, а то и двое бомбить «градами», для того, чтоб они вышли оттуда оглушенными. Там такие дзоты четкие, хорошие. Подобраться к ним близко невозможно. На 800 метров мы подошли только. А дальше идти нельзя, потому что не видно откуда стреляют.

Но ничего, потом мы их чуть-чуть поколошматили и в Степановку зашли. Там сделали полную зачистку. Люди местные говорили: пацаны, вы бы видели, как они отсюда чесали. Вот мы заходим – 95-я с одной стороны, мы тридцатка, с другой. Они там окопались заранее. У них там – окопы, красиво все сделано – ждали. Но быстренько манатки в руки и – ходу. Потому что мы не пришли с копьями и камнями. Мы пришли четко подготовленными. А у них что там? В основном это было гражданское население. А гражданское население боится, когда на них едут танки, БМП и все остальное.

Среди местных есть нормальные. А есть ушлые люди. Вот вроде он тебе улыбается, но уходишь от него и все равно – надо оборачиваться. Не знаешь, чего от него ожидать.

Больше всего скучаю за пацанами. Вот разговариваешь с ними, а через 5 минут – их уже нет.

второго шанса может и не быть.

О лжи во благо:

Дома остались мама и папа. Я не женат. В четырнадцатом году они вообще не знали, где я нахожусь. Отец знал и младший брат. А смысл говорить? Я говорил, что нахожусь на полигоне в Яворове и буду звонить раз в три дня. Я четко старался выходить на связь раз в три дня или даже раз в два дня. И все – на этом финиш.

— А что у тебя со связью?

— А, я под польской границей нахожусь (смеется) плохая связь. Роуминг.

— Роуминг так роуминг.

Один раз чуть не спалился в Лутугино мы были. Там связь ловила только на заводе, где мы находились. Наверх надо было лезть – на крышу. Оттуда можно было словить какую-то связь. Я набираю, разговариваю. И тут наши красавцы, артиллерия, начинают в ту сторону стрелять.

— Женя! Что это? Ты где?

— А, танки привезли. Их же надо пристрелять перед тем, как в зону АТО отправлять. Все. Поверили. Так и прошло.

А как мама узнала, что я был там? Мы приехали в часть. И нам выдали справку о том с какого по какое число мы находились и где. Я эту справку сложил в паспорт, а ей нужны были какие-то ксерокопии. Она забрала его на работу. Я себе в добром расположении духа просыпаюсь. А она мне:

-Ну и на каком полигоне ты был?

— На Яворовском.

Она достает паспорт. Блииин. Если бы не эта случайность, она бы и не узнала. Я бы не сказал. Меньше знает – крепче спит.

О ранении: Ранение получил в пятнадцатом году на Светлодарской дуге. Нам по рации передали, что к нам идет группа из тридцати человек. Там, где мы стояли, местность такая была – впереди густая посадка. В ней можно так пролезть, что не будет даже видно. Они могли подлезть на 150 метров и оттуда уже снимать нас, как куропаток. Пацаны говорят: Женя, давай будем что-то делать. Что, говорю, пошли в окопы. Мы – в окопы – заняли позиции.

Думаю, подойду к пацанам скажу, что если кого-то увидят, пусть «ложат» так, чтоб никто головы не поднял. В итоге, я делаю несколько шагов – бам, бам, бам. Звон в ушах. Чувствую зуд и боль в виске. Такое смешанное чувство. Беру рукой. Чувствую, что-то есть. Кровь. Понял, что получил ранение. Смотрю, Дима лежит ногу себе перетягивает. Меня пацаны потом замотали. То, что глаза нет, я тогда не понял. Осколок один зашел через висок, другой через глаз. Мне достали тот, который зашел через висок. Для того, чтобы его достать, мне делали трепанацию черепа. Достали, закрыли отверстие в глазной орбите.

второго шанса может и не быть.

Чтобы достать второй осколок нужно делать еще одну трепанацию. Это нужно пол черепа вскрыть и потом заложить титаном. Но он мне не мешает. Он застрял в черепе. Со временем обрастет черепной коркой. И будет жить со мной. Уже три года живет, и ничего.

В Одесском военном госпитале я нахожусь с 19 числа. Запланирована операция. Будут делать пластику века. Для того, чтобы его выдвинуть, сделать симметрию. Чтоб оно было на уровне. Будут брать мягкую ткань с района пояса, вставлять под веко, там сшивать, натянут, поставят протез побольше, сошьют веко. Недели две, швы снимают, нужно чтобы сформировалась полость для протеза.

О планах:

Планы на будущее грандиозные (улыбается). Такие, как у всех – жить дальше. Может, поступлю учится. Что-то придумаю. Меня уже списали со счетов. Вроде бы как есть возможность вернуться, но все зависит от ранения. Не понятно. С одной стороны, я хотел бы вернуться, но с другой стороны – нет. Хотел бы, потому что там еще остались пацаны, которых я знаю. А с другой стороны – нет, потому что второго шанса может и не быть.

Записала: Екатерина Лазанюк
Фото: Александра Игнатьева

 

Читайте також

Залишити коментар